тяжелее нормы. "Но не теперь, Майкл", подумалось устало. "Теперь я... я -
  Худеющий".
   Он сошел с весов, неожиданно ощутив некоторое облегчение. Наверно,
  такое облегчение испытывает приговоренный к высшей мере, когда без двух
  минут двенадцать являются надзиратель и священник, и звонка от губернатора
  ждать бессмысленно. Оставались еще какие-то мелкие формальности, но конец
  наступил. И все это было реальностью. Если обсуждать такое с окружающими,
  они подумают, что он либо шутит, либо спятил, - в цыганские проклятия
  больше никто не верил. А может быть, и никогда не верил: они были
  деклассированы в мире, который наблюдал, как сотни морских пехотинцев
  вернулись домой из Ливана в гробах; в мире, который следил за тем, как
  заключенные из Ирландской Освободительной Армии довели себя голодовкой до
  смерти. Мир был свидетелем и других подобных чудес, которые оказались
  вполне реальны. Он убил жену старого цыгана с разлагающимся носом, а его
  партнер по гольфу, любитель полапать чужих жен, судья Кэри Россингтон взял
  да и отпустил его, только по плечу похлопал. И тогда старый цыган решил
  свершить собственное правосудие над жирным юристом из Фэйрвью, которого
  впервые жена решила обслужить рукоблудием в процессе управления
  автомашиной. Правосудие, которое было бы по вкусу человеку вроде его
  прежнего приятеля Джинелли.
   Халлек выключил в ванной свет и вышел, думая о приговоренных,
  направляющихся