как-то
  удавалось держать свое дерьмо при себе, тогда как все окружающие источали
  его, Бобби была там, в Хэвене, думая так, как должны бы думать люди...
   Нет, она не думает. Она не делает этого вообще.
   Тогда, в первый момент, мысль возникла без звукопоглощающей оболочки; она
  возникла громко и настоятельно, как молния в ночи:
   Бобби в беде! Бобби в НАСТОЯЩЕЙ БЕДЕ!
   Эта уверенность ударила его, как пощечина грузчика, и сразу исчезло
  головокружение. Он вдруг ощутил себя, услышал глухой стук, бывший, как ему
  показалось, стуком его зубов. Боль сверлом ввинчивалась в голову, но даже
  это было к месту: если он чувствовал боль, значит, он был снова здесь, здесь
  а не дрейфующим вокруг чего-то в озоне.
   И в один загадочный момент он увидел новую картину, очень короткую, очень
  ясную, очень зловещую: это была Бобби в подвале фермы, оставшейся ей от
  дяди. Она разбирала какую-то часть механизма.., или нет? Казалось, было
  темно, и Бобби не хватало рук, чтобы влезть в механизм. Но она уверенно
  что-то делала, так как легкий голубой огонь прыгал и мерцал между ее
  пальцами, когда она возилась со спутанными проводами внутри.., внутри.., но
  было слишком темно, чтобы увидеть, чем была эта темная цилиндрическая форма.
  Она была знакомой, что-то такое он раньше видел, но...
   Затем он смог слышать так же хорошо, как и видеть, хотя то, что он
  услышал, было гораздо менее комфортно, чем таинственный голубой огонь. Это
  был Питер. Питер выл.