ывался
  каждый раз, когда чувствовал себя в состоянии, которое его жена называла
  "несет". "Когда ты напился, Джим", - говорила она, - "не последней твоей
  проблемой становится стремление перестать общаться и начать нести".
   Он стоял главным образом в комнате Трепла, где компания была моложе и не
  такая осмотрительно-напыщенная. Беседа здесь была живой, приятной и
  интеллигентной. В мозгу Гарденера росла мысль об атомках - в такие часы она
  всегда возникала, как гниющее тело всплывает на поверхность в ответ на
  выстрел. В такие часы - и в этой стадии опьянения - уверенность, что он
  должен взволновать этих молодых мужчин и женщин данной проблемой, всегда
  всплывала, волоча за собой гневное возбуждение и иррациональность, как
  гнилые водоросли. Как всегда. Последние шесть лет его жизни были плохи, а
  последние три были кошмарным временем, за которое он стал необъяснимым для
  себя и ужасным почти для всех людей, хорошо его знавших. Когда он напивался,
  этот гнев, этот ужас, эта невозможность объяснить, что случилось с Джимом
  Гарденером, объяснить даже самому себе, - находили выход в теме АЭС.
   Но когда этой ночью он затронул тему, в гостиную ввалился Рон Каммингс,
  его узкое, худое лицо пылало лихорадочным румянцем. Пьяный или нет, Каммингс
  мог отлично видеть, откуда дует ветер. Он искусно повернул беседу назад к
  поэзии. Гарденер был слегка признателен и почти зол. Это было иррационально,
  но это было: он отказался от своей идеи