своего собственного имени, вспомнить не удавалось; то,
  как он дошел почти до полного физического истощения, а также тот
  малозначительный факт, что он все-таки не утонул этой ночью, для него
  оставались загадкой.
   Он лежал на камнях, опустив ноги в воду. Напрашивался вывод, что когда он
  устраивался здесь прошлым вечером, его лежбище было достаточно сухим и
  возвышалось над волнами; видимо, пока он спал, начался прилив, и к утру
  Гарденер оказался почти на уровне моря. Проснись он на полчаса позже, его бы
  унесло в открытое море, как снявшийся с мели корабль во время прилива.
   Одна нога Гарденера была все еще обута, но ботинок так покоробился, что
  он без сожаления спихнул его в воду и апатично проводил глазами скукоженный
  бот, уносящийся в зеленоватую глубину. Пусть послужит домом раку-отшельнику,
  подумал он и уселся на камни.
   Острая боль пронзила голову, как удар тока; в тот момент он подумал, что
  его хватил удар и что он пережил ночь на волнорезе, не утонув, только чтобы
  умереть от закупорки кровеносного сосуда утром.
   Боль чуть отпустила, и все стало на свои места. Настроение Гарденера было
  под стать серому туману, окутавшему его со всех сторон. Ничто так не
  подавляет, как осознание своего ничтожества. Несомненно, Бобби Андерсон
  назвала бы это полным физическим упадком, чем-то вроде тяжкого похмелья,
  Джим. Что может быть хуже твоего самочувствия после ночного запоя?
   Ночного? Только ночного?
   Нет, детка.