могла прицепить к машинке что-то, чтобы как-то написать те два
  коротких стихотворные отрывка. И она написала...
   Она написала: Это не розыгрыш, Гард. Он внезапно подумал: Бобби, ты
  можешь читать мои мысли?
  
   Да. Но только чуть-чуть.
  
   Что мы делали 4 июля в тот год, когда я бросил преподавать?
  
   Мы ехали в Дерри. Ты сказал, что знаешь парня, который продал бы нам
  несколько бутылок вишневой наливки. Он их и продал, но они все оказались
  никудышными. Ты был сильно пьян и хотел вернуться, чтобы разбить ему башку.
  Я не смогла отговорить тебя, и мы вернулись. И будь я проклята, если его дом
  не пылал. В подвале у него было много горючего, и он уронил окурок в ящик с
  ним. Ты увидел огонь и пожарные машины и стал смеяться так, что выпал на
  дорогу.
  
   Чувство нереальности сейчас было сильным как никогда. Он боролся с ним,
  пытался держать его в руках, пока глаза искали в предыдущем отрывке что-то
  еще. Через пару секунд он нашел это:
   Есть что-то удивительно забавное в том, что они дали ее мне, знаешь...
   А еще раньше Бобби сказала: А батарейки все падали, они были дикие,
  совсем дикие...
   Его щеки горели, как в лихорадке, но лоб был холодным, как пакет со льдом
  - даже постоянная болезненная пульсация над левым глазом казалась
  холодной.., короткие уколы, повторяющиеся с регулярностью метронома.
   Глядя на пишущую машинку, полную какого-то ужасного зеленого света,
  Гарденер подумал: Бобби, кто такие они?
   Щелк!