кивками паствы, которые Хартли замечал с
  каким-то мстительным удовольствием, что вовсе не было прежде ему
  свойственно. Он пришел на митинг 27 марта, уверенный, что статья 14 будет
  безусловно провалена. Быть может, поэтому его не задела та краткость
  обсуждения между чтением городского клерка и лаконичным вопросом главы
  депутатов Лютера Рувелла: "Ваше мнение, люди?" Если бы у него было хоть
  немного догадливости, Хартли говорил бы неистово, пожалуй, даже ожесточенно
  как никогда в своей жизни. Но догадливостью он никогда не отличался.
   - Кто за изменение названия навсегда, - спросил Лютер Рувелл, и это не
  громкое, но твердое "навсегда!" как обухом по голове оглушило Хартли. Так
  чувствует себя человек после удара под дых. Он дико осмотрелся вокруг, но
  было уже слишком поздно. Сила этого "навсегда!" настолько удивила, что он
  даже не смог сообразить, сколько человек из его общины последуют за ним и
  проголосуют против.
   - Подождите, - просипел он, но его сдавленный голос никто не услышал.
   - Кто против?
   Разрозненные крики: "Никого!" Хартли попытался вскрикнуть, но из его
  горла вырвался лишь бессмысленный звук "Нак !"
   - Продолжаем, - сказал Лютер Рувелл. - Теперь статья 15.
   По телу мистера Хартли прошла теплая волна - чересчур теплая. Он
  почувствовал, что падает в обморок. Хартли стал проталкиваться сквозь
  плотные ряды мужчин в черно-красных рубахах и грязных штанах, сквозь тучи
  дыма