ряча. Иву было стыдно, что его подарок вызвал эти
  слезы.., не имеет значения, что выбрал и купил набор фокусника не он, а его
  зять. Когда подарок обрадовал Хилли, Ив счел его своим; теперь, когда внук
  уткнулся заплаканным лицом в колени, нельзя отказываться и слагать
  ответственность на других. И еще он почувствовал тревогу и неловкость,
  потому, что нечто происходило именно здесь.., но что? В последнее время
  появилось чувство, что он дряхлеет - пока не очень заметно, но симптомы
  понемногу нарастают с каждым годом, - особенно это чувствуется в нынешнее
  лето. "Кажется, этим летом каждый из нас одряхлел.., да, но в чем же это
  выражается? Во взгляде глаз? Ляпсусы и ошибки; забываются давно знакомые
  имена? Все это - да! Однако есть что-то еще. Так сразу и не угадаешь..."
   И еще - смущение, столь не похожее на безразличие, овладевшее всеми
  зрителями на втором представлении, подсказывало Иву Хиллману, который был
  здесь единственным человеком, наделенным богатой интуицией (можно сказать,
  что он был единственным человеком, наделенным богатой интуицией, в
  теперешнем Хэвене - Джим Гарденер не в счет, ведь он крепко запил еще в
  семидесятых), подсказывало ему, что он делает нечто, о чем еще будет горько
  сожалеть. Вместо того чтобы согнуть свои искореженные артритом колени и
  заглянуть под импровизированную сцену, чтобы убедиться, что Дэвид Браун
  действительно там, он отступил. Он также отогнал мысль,