а доске. Из-под
  нее не вырастал силуэт Дэвида. Хилли стоял на заднем дворе в полном
  одиночестве, и июльское солнце нещадно пекло его голову; сердце бешено
  колотилось о грудную клетку, воздушный шар все разбухал у него в горле.
  "Когда он раздуется и лопнет, - думал Хилли, - возможно я смогу заплакать".
   "Успокойся. Он вернется! Уверен, что вернется! Помидор вернулся, радио,
  складное кресло... Все, с чем я показывал фокусы, вернулось. Он.., он..."
   - Хилли, Дэвид, идите купаться! - закричала мама.
   - Да, ма! - отозвался Хилли дрожащим, неестественно бодрым голосом.
   - Сейчас идем!
   И подумал: "Пожалуйста, Господи, верни его назад, прости меня. Господи, я
  ничего не могу сделать, я подарю ему все игрушки; только, Господи,
  Милосердный Господи, ПУСТЬ ОНО ЕЩЕ РАЗ СРАБОТАЕТ И ВЕРНЕТ ЕГО НАЗАД".
   Он снова надавил на педаль.
   Хумммм.
   Глазами полными слез он уставился на доску. На мгновение ему показалось,
  что что-то происходит; нет, только порыв ветра качнул доску.
   Ужас, острый как стальная бритва, полоснул его нервы. Он уже собрался
  бежать к маме на кухню и вытаскивать из ванной мокрого и не одетого отца,
  которые были бы, несомненно, поражены случившимся. Кое в чем паника
  благотворительна, когда она приходит - все остальные мысли начисто отрезает.
   К сожалению, ненадолго. Две мысли навязчиво крутились у Хилли в голове.
   Первая; "Я никогда не дематериализовывал что-либо живое. Даже помидор был
  сорванный,