Тримейна слегка
  заколебалась.
   (любите меня? да.., но вы все еще боитесь меня, и вы правы)
   - Иди, Бобби, - мягко сказала она, и Бобби ушел. Он оглянулся через плечо
  один раз, его юное лицо выражало недоверие и беспокойство.
   Рут поехала к ратуше.
   Церковь была по-воскресному тихой и пыльной. Ее шаги отдавались гулким
  эхом. Рюкзак был слишком тяжел, чтобы его нести, и она волочила его по
  натертому полу за собой. Он издавал звук, похожий на шуршание змеи. Она
  перетащила его через три ряда ступеней, крепко ухватившись за шнур,
  стягивающий его отверстие. Голова ее снова стала болеть пульсирующей болью.
  Она прикусила губу, и два зуба с легкостью гнилушек скривились на сторону,
  она выплюнула их. В горле пересохло. Пыльный солнечный свет падал из высоких
  окон третьего этажа.
   Она втащила свою ношу в короткий раскаленный от жары коридор. Здесь было
  всего лишь две комнаты - по одной на каждой стороне. В них хранились все
  городские записи. Если ратуша была мозгом Хэвена, то здесь, в неподвижной
  чердачной духоте, была его бумажная память, концентрирующая даже те времена,
  когда Хэвен собственно был Илионом, Монтгомери, Кудерзвиллом, Монтвиллом.
   Голоса продолжали шептать и гудеть вокруг нее.
   Сейчас она стояла перед последним окном, глядя вниз, на короткую
  Мэн-стрит. Около пятнадцати машин стояло перед магазином Кудера, который по
  воскресеньям был открыт с полудня до шести вечера - там царило оживление.
  Люди заходили