амные брюки, неторопливо накладывая на
  лицо грим, принадлежавший его последней жене, причем делая это столь
  тщательно, что толстый слой крем-пудры покрывал лицо, как гипсовая маска. Он
  всегда считал косметику женской блажью, но теперь пытался воспользоваться ею
  по назначению - не для того, чтобы приукрасить себя, а чтобы замаскировать
  наихудшее (ох, наконец-то получилось); со временем он понял, что накладывать
  грим, это все равно, что отрубать голову. Эта штука на деле куда сложнее,
  чем кажется.
   Он старался скрыть, что за последнюю неделю или около того кожа на щеках
  и на лбу стала тонкой и просвечивающей. Конечно, он знал, что визит в сарай
  к Бобби не обойдется даром ни ему, ни другим; тогда они были возбуждены и
  напуганы, но с тех пор, как они покинули сарай, у него уже раза три было
  такое чувство, что он стал футов на десять выше и готов заняться любовью с
  целым взводом спортсменок. Он был достаточно осведомлен, чтобы понять, что
  происходило в сарае, но сначала он решил, что все дело в том, что в это лето
  ему не удалось позагорать. Раньше он мог покрыться загаром даже в холодный и
  ветреный мартовский вечер; его жена Элинор частенько шутила, что ему не
  обязательно подставлять себя лучам солнца, чтобы покоричневеть, как индейцу.
   Однако в прошлую пятницу вечером он понял, что не может больше обманывать
  самого себя. Теперь он мог разглядеть сквозь кожный покров все вены, артерии
  и капилляры на щеках, словно он превратился в муляж