олько что она вспомнила Бобби, один взгляд на него заставил ее вспомнить о
  Бобби, о том, как она отказывалась прийти на похороны отца не словами, а
  трусливым образом, что было для нее типично, просто не обращая внимания на
  настойчивые попытки Энн обращаться к ней. Она звонила дважды в течение
  следующих суток, затем стало ясно, что это бесполезно. Телефон не отвечал
  все время. Она звонила после того, как умер ее отец, в 1.04 утра второго
  августа.
   - Я хотела бы попросить Роберту Андерсон, пожалуйста, - сказала Энн. Она
  стояла около телефона-автомата в прихожей солдатского госпиталя в Ютике. Ее
  мать сидела недалеко на пластиковом стуле в окружении бесконечных братьев и
  сестер с бесконечно ирландско-картофельными лицами, все плакали и плакали, и
  плакали. - Прямо сейчас.
   - Бобби? - спросил пьяный голос на другом конце. - Ты хотела старого
  хозяина или нового, усовершенствованного?
   - Избавь меня от своего дерьма, Гарденер.
   - Ее отец...
   Пьяный, это был Гарденер, теперь она узнала его, прервал ее.
   - Сейчас невозможно говорить с Бобби. Была одна вещь среди телефонных
  переговоров, которую она ненавидела больше всего, - это прерывность
  разговора.
   - Она где-то шляется с далласской полицией, у них у всех новенький и
  лучшенький босс.
   - Ты скажи ей, что ее сестра Энн...
   Клик!
   Холодный гнев свернулся комком в ее горле. Она повесила трубку и
  посмотрела на нее, как женщина смотрит на змею, которая хочет