вки из старых кинолент навязчиво крутились у него в памяти.
   Злобный эль Команданте: Завтра, после захода солнца, вы, сеньор, будете
  мертвы. Вы видите солнце в последний раз!
   Храбрый американец: Ну что ж, но ведь ты-то останешься лысым всю свою
  оставшуюся жизнь.
   - Что же я сделал? - спросил он Рона.
   - Ты пустился в спор с какими-то ребятами в баре, - хихикнул Каммингс. -
  О! Господи, когда они покатывались со смеху, ты обиделся, представь себе. Ты
  ведь помнишь этот бар и тех ребят, правда, Джим?
   Он сказал, что не помнит. Если напрячься, вспоминается местечко братьев
  Смит. Солнце как раз опускалось в красную мглу; это было в конце июня, в...
  Когда? В восемь-тридцать? Четверть девятого? Где-то часов через пять с того
  момента, когда они с Роном пустились во все тяжкие. Он мог вспомнить
  томительное мычание какой-то популярной группы... Теперь вспоминается
  яростный спор об Уоллесе Стивенсе с Каммингсом, перекрикивание шума в зале
  дансинга, упоминание о чем-то, касающемся Джона Фогерти. Это был последний
  пласт памяти, до которого Гарденеру удалось докопаться.
   - Ну, ты помнишь: забегаловка с плакатом "Валон Дженнингс - в президенты"
  во всю стену, - уточнил Каммингс. - Мы перехватили там пинту-другую.
   - Не помню, - растерянно отозвался Гарденер.
   - Ну, ты же там вовлек в спор пару ребятишек. Слово за слово, и
  обстановка накалилась. Короче, завязалась драка.
   - Так я ввязался в драку? - уныло поинтересовался Гард.