ребывала в полуобморочном состоянии.
   - Что случилось?
   Одним глазом Трейси видела смутные очертания камеры и силуэты своих
  сокамерниц, ждущих, что же она ответит.
   - Я... я... - Трейси пыталась говорить, но слова не шли из горла. Она
  снова попыталась, и какой-то глубоко сидящий древний инстинкт
  самосохранения заставил ее сказать:
   - Я свалилась с койки.
   Надзирательница отрезала:
   - Ненавижу хитрые задницы, надо тебя в мусорку. Посидишь, пока не
  научишься вести себя.
  
  
   Это было что-то вроде забвения, возвращения в чрево матери. Она была
  одна в темноте. В этой тесной подвальной камере совсем не было мебели,
  только тоненький грязный матрас, брошенный на цементный пол. Вонючая яма в
  полу служила туалетом.
   Трейси лежала в темноте, напевая народную песенку, которой ее
  когда-то научил отец. Она даже не представляла, как близка была к
  помешательству.
   Она не была уверена, где она была, но это и не имело значения. Только
  тупая неутихающая боль.
   Я, должно быть, упала и разбилась, но мама позаботится обо мне.
   Она позвала надломленным голосом:
   - Мама!
   Ответа не последовало, и она вновь уснула.
   Она проспала около 48 часов и мучения окончательно отступили, боль
  заменили душевные страдания. Трейси открыла глаза. Ее окружало ничто. Было
  настолько темно, что