когда не
  подходил к братишке и не говорил без обиняков: "Будь добр, брось это,
  браток. Понимаешь, больно здорово у тебя выходит, а мне нож вострый,
  когда у тебя что-нибудь здорово выходит. Потому что, видишь ли, это у
  меня все должно получаться на-ять. У меня. У Генри Дийна. А стало
  быть, вот что я, пожалуй, сделаю, брат мой: начну-ка я тебя за опреде-
  ленные вещи подымать на смех. Я не буду говорить напрямик "не делай
  так, это меня раздражает", а то еще подумают, будто я - ну, ты понима-
  ешь - с прибабахом. Но дразниться-то можно, ведь старшие братья всегда
  дразнятся, верно? Это ведь часть образа. Я буду дразнить тебя, дово-
  дить и обсмеивать, пока ты просто-напросто не бросишь это б***ство на
  х**! Хорэ? Нет возражений?"
  
  На самом-то деле возражения у Эдди были, но в семействе Дийн все обыч-
  но выходило так, как хотелось Генри. И до самых недавних пор казалось,
  что это правильно - не хорошо, а правильно. Тут, если только вы въез-
  жаете, есть небольшое, но ключевое отличие. Правильным такое положение
  вещей казалось по двум причинам. Одна лежала на поверхности, вторая -
  под спудом, в глубине. Видимая причина заключалась в том, что пока
  миссис