оей памяти, я сам себе
  не верю: нет, это было не со мной, не с Мэнни, не с Оскаром Мэнхеймом,
  это было с каким-то совершенно другим мальчишкой. Я тогда еще только
  учился премудростям уличной жизни. Еще и года не прошло как я сбежал из
  дома, где меня круглыми сутками с утра до вечера пилили мать с отчимом:
  сидишь у нас на шее, хлеб жрешь на дармовщинку, ни черта от тебя не
  дождешься, бестолочь одна из тебя выйдет (на что я всегда про себя
  добавлял: "Бестолочь выйдет, а толк останется"). А сами только и
  перебивались случайными заработками, которые тут же пропивали. Местный
  полицейский был еще тот пройдоха! Когда отчим приводил его к нам домой,
  тот не упускал случая опрокинуть рюмашку-другую. Блюститель порядка,
  называется! Срать он хотел на порядок! Просто в нищий квартал не каждый
  патруль свой нос совал, вот этот ублюдок в форме и не боялся, что с
  работы полетит кувырком. Так и вышло, что жаловаться мне было некуда. Да
  я и не хотел никому жаловаться. Я просто хотел научиться давать отпор, а
  потому участвовал во всех уличных мальчишеских драках, становясь обычно
  на сторону тех, кого было меньше числом. Я уже тогда был не дурак и
  понимал, что если тебя не убьют в какой-нибудь стычке, то только таким
  образом ты и сумеешь встать на ноги. В тринадцать лет я стал грозой
  своих ровесников, и к моей команде серьезно относились все молодежные
  банды портовых кварталов Чикаго. А