которая вся была залита кровью, и я забрызгал не только морду и одежду
  старика, но и свою замечательную, любимую маечку, своего Кондора, что
  отбыл со мной три долгих года темного карцера. - Вот тебе моя кровь!
  Возьми ее! Подонок, захлебнись в моей крови...
   Охрана плотно встала между мной и стариком, и тогда я решил
  выложиться до конца. Задрав голову к настилу, я заорал:
   - Ты, Рэнкен, хочешь пристрелить меня? Ну, пристрели! Ты, молокосос,
  возьми меня, убей! Вот он - я! Убей же меня, слабак! Давай же, Рэнкен!
  Пристрели меня! Сам пристрели, и не присылай больше ко мне всякую мразь,
  которую ты заставляешь сделать это вместо себя! Я сейчас здесь, видишь?
  Перед тобой! Ну, не медли, давай же, пристрели меня, и дело с концом! Я
  с места не сдвинусь, стреляй же! Давай же, Рэнкен! Возьми винтовку,
  пошевелись же, ты! Ублюдок, кишка тонка, да? Ты обещал остановить мои
  часики, так останови их, ты, дерьмо!..
   Я подзадоривал Рэнкена, провоцировал его, и - видит Бог! - мне бы это
  удалось, потому что когда я швырнул табуретку и она с грохотом и треском
  разлетелась на щепки, ударившись о стальные прутья решетчатого настила,
  Рэнкен готов был всадить в меня пулю. Но, глядя вверх, я не успел
  остановить Джону, который, отсидев на толчке, пропустил самое
  интересное, а, вернувшись, все-таки разобрался, что к чему, и,
  протиснувшись меж охранников, воткнул в пузо старика-неудачника