дни сначала летели быстро (я часто терял сознание
  из-за того, что много крови потерял), а потом поползли еле-еле один за
  другим. Меня возили в кресле-каталке, я не сопротивлялся, хотя
  чувствовал себя вполне нормально. Чаще я придуривался, чтобы силы
  скопить побольше. Джону держали отдельно от всех. То ли потому, что он,
  как и раньше, готов был развлекать молодежь сказками о тюремных законах,
  то ли потому, что нуждался в особом медицинском обслуживании. Ребята
  рассказали, что Джона весь перебинтован - с головы до пят. Перед уходом
  из больницы мне удалось все-таки с ним потрепаться. Я очень рад был
  видеть, во-первых, что он жив, во-вторых, что он поправляется.
   - Выглядишь ты ужасно, Джона!
   - Зато живой!
   - Знаешь, этот ублюдок Рэнкен переводит меня в камеру.
   - Мэнни, он хочет убить тебя, будь уверен.
   ..."Джона, Джона... Если б все было так просто..." - подумал я.
   - Нет, Джона. Он толкает меня на другое. Он хочет, чтобы я перемахнул
  через стенку и сделал ноги. Он провоцирует меня.
   - Да на улице-то минус тридцать. Куда ж бежать?!
   - Но я все равно уйду, Джона. А ты пойдешь со мной? Я не услышал
  ответа и повторил:
   - Ты пойдешь со мной, Джона? Я подожду тебя...
   - Нет, братан, - вымолвил Джона.
   Тяжело дались ему эти слова. Не из-за сломанной челюсти, конечно, а
  потому, что впервые в жизни он вынужден был сказать мне, что
  отказывается от побега.
   -