не пойду. Здесь мой дом. Здесь я пахан. А там, на воле, я
  уже не смогу пинки раздавать направо и налево. По крайней мере, так, как
  раньше, у меня уже не получится.
   - Зато у меня получится, братишка.
   - Вот ты и иди, Мэнни. Давай, дружок. Иди и покажи им всем.
   - Я покажу! Вот увидишь... - Как грустно мне было смотреть на Джону.
  Конечно, он не выглядел сломленным, но за эти несколько недель, что мы
  не виделись, он здорово осунулся. И, по-моему, даже постарел.
   - Запомни, Мэнни, что бы ни случилось, не дай им вернуть себя.
  Нельзя, чтоб они опять засунули тебя сюда, приятель.
   Я утешил его:
   - Я найду себе местечко, Джона. Приятное местечко... Чтоб можно было
  на солнышке погреться...
   Из-за моей спины раздался голос санитара, который меня на
  кресле-каталке возил:
   - Вертухаи на горизонте, Мэнни. Пора завязывать. Я посмотрел в глаза
  пахану.
   - Счастливо тебе, Джона!
   - И тебе, Мэнни. - В голосе его зазвучали нотки, никогда доселе мною
  неслышанные:
   - Братишка, все на тебя смотрят, учти это. Все, кто по эту сторону
  решетки. И ты не должен позволить разным ублюдкам пришить тебя. Потому
  что тогда разобьется много сердец. Ты оставляешь здесь много родственных
  душ. Здесь твои единомышленники. И последователи. И я люблю тебя...
   Санитар увозил меня, а я все смотрел и смотрел в худое, разбитое,
  замотанное в бинты лицо Джоны, и глаза его прошибали мою душу насквозь.
  Они