, зэки жгли книги, газеты, тряпье, старые вещи и
  вышвыривали через решетку в коридор, во всех концах здания затопали
  вертухаи, забегали, как крысы, зазвенели связками ключей, и вот уже
  примчался один взвод охраны, начали распускать рукава брандспойтов,
  затем еще один, еще, еще... И сквозь весь этот шум с трудом пробивался
  голос Рэнкена: "Он ни во что не верит... Он способен на все... Вот уже
  двадцать шесть лет я работаю в тюрьмах, и я повидал на своем веку и
  воров, и убийц... Мне есть с чем сравнить этого Мэнхейма..."
   Вода из брандспойтов била в лицо с такой силой, что отбрасывала
  человека к противоположной стене камеры, а если струя попадала по рукам,
  трясущим решетку, то ощущения были, как от удара молотком по пальцам. Я
  заорал: "Иисус Христос, сын бедного Генри!.." - и увидел пахана:
  "Привет, Джона!" - сказал я ему. - Мэнни добился своего". "Конечно", -
  кивнул Джона. "Он в самом деле поимел их всех", - добавил я. Нетерпение
  переполняло меня. Нетерпение и гордость, что сам Джона разговаривает со
  мной. И я просто обалдел, когда Джона сказал мне: "Конечно, приятель,
  это здорово, что он поимел их. Увидимся на прогулке".
  
  РЭНКЕН
  
   Вернувшись Домой, я увидел бардак. Недаром я всегда говорил: "Дом без
  Хозяина - это уже не Дом". В этом здании, где мне знаком каждый уголок,
  я - Хозяин. Стало быть, это мой Дом. Мой, а не этого
  девяносточетырехлетнего