ля,
  которые с бешеной скоростью проносились туда, откуда мы бежали. Глазу
  зацепиться не за что - один только снег... Такой мягкий и ласковый,
  когда вечер, тусклые фонари на ветру раскачиваются, снег кружится и
  норовит залепить глаза, уши, нос, рот, но со мной - Мэри, и мы вдвоем, в
  тени дома, за углом, чтоб не видели ее предки, и мы целуемся, и кончик
  ее языка пронзает меня до самого сердца, и дальше, и горячая волна
  желания захлестывает меня, и мои руки в исступлении начинают неистово
  сжимать хрупкое тело моей маленькой Мэри, и она чувствует мое желание, и
  успевает остановить меня, отрывается от моих губ, и я, ошалевший,
  замираю с открытым ртом, который через секунду оказывается набит
  снегом... Но уже тогда, с Мэри, я знал, что снег бывает другим...
  Твердым, как кол, который вбивают тебе в глотку, и вонючим, как будто
  хлебаешь ты из отстойника, в коровьем хлеву... Нам было по двенадцать,
  мне и рыжему Эдди (хотя выглядели мы на все шестнадцать), когда мы
  решили пошмонать машины на платной стоянке хромого Зауэра. Мы знали, что
  запросто с ним управимся, если что, и он действительно застукал нас, но
  не поднял шуму, а вызвал лягавых, и мы поняли, что вляпались, когда
  сразу с двух сторон заверещали сирены и через секунду Зауэр навел свой
  прожектор на тот участок, где мы затаились. Мы с Эдди, как
  договаривались, кинули жребий, и мне выпало принять удар