ла рано, около десяти. Она была выше и не такая
  красавица, как в описании сестер, и, что было уж совсем неожиданно,
  обладала редкой застенчивостью в обращении, - редкой для медсестры, я имею
  в виду. После того, как она удостоверилась, что больной в полном порядке и
  спит и перецеловавшись со всеми девушками на посту, мы соорудили себе по
  чашечке кофе, уютно устроившись в маленькой приемной в конце коридора. Она
  расспрашивала меня о Майере. Экономист, наполовину оставивший дела,
  живущий уединенно - на берегу или в личной кабине на "Молнии", отвечал я.
  Это был, правда, далеко не полный портрет Майера. А какой полный, спросила
  она. Майер - это всегда доброе расположение духа, самая мохнатая жилетка
  на свете, полное понимание и мудрость философа.
   Мы договорились, что, пока в этом есть нужда, ночью при Майере будет
  она, а днем - я, она похлопочет, чтобы я мог появляться здесь не только в
  часы посещений.
   Наверное, это был перст судьбу, чтобы наш разговор произошел как раз
  вечером накануне того дня, в который я получил письмо от Гули. Или меня
  просто какая-то муха укусила. Во всяком случае я, подробно выслушав
  инструкции, направился по коридору и свернул за угол, оставив дверь на
  лестницу открытой, а сам в нее не вышел. Там сразу за дверью есть
  маленькая комнатушка. Так, оставив путь свободным, я уселся на какое-то
  больничное сооружение и стал ждать. В комнатку проникал слябый свет синих
  ламп из коридора, блики мерцали на аптечной