я назвал приблизительнок время. Он сказал, что лучше всего будет, если я
  подброшу Гулю до Полуденного Ключа. Я скаазал, что меня это вполне
  устраивает, что вызвали новый взрыв ее негодования, выкриков и слез.
   Но к утру, выплакавшись вволю, она умолкла, став тихой и какой-то
  бесцветной. К завтраку она сварила кофе ужасающего вкуса и крепости. Я
  перегнал "Молнию" к песчаным отмелям и там поставил новый руль. Когда
  работа была окончена, Гуля, сидевшая все это время на песке, перебралась
  на нос и устроилась там, свернувшись в клубочек, маленькая и несчастная.
  Но даже будучи маленькой и несчастной, она все равно была восхитительна.
  Было что-то особенное в изгибе плавного перехода от бедер к талии, в линии
  спины и изящных плеч. Я невольно чувствовал некий отголосок похоти и
  сожаления, глядя не нее. Но нельзя сказать, что я действительно сожалел о
  своем бездействии. Полагаю, в мировой поток оголтелого секса я не способен
  вложить сколько-нибудь значительную долю. Я предпочитал классику.
   В десять утра мы были у Полуденного Ключа. Левеллен расхаживался взад
  и вперед по пирсу. Я обошел его и велел Гуле прихватить свою голубую сумку
  и вытряхиваться, а с концами я справлюсь уж как-нибудь сам. На самом деле,
  я не собирался причаливать. Я только подогнал "Молнию" впритирку к пирсу,
  и Гуля немедленно выпорхнула - прямо в объятия любимого папы. Все рабочие
  дока, случившиеся поблизости, с любопытством следили за развитием событий.
  Ручаюсь, что Гуля обдумывала