сделать только спьяну. Однажды там на
  палубе появилась девчонка, одна из тех тонкоруких и тонконогих кисок, у
  кторых обычно длинные светлые волосы, а размалеваны они так, как будто они
  уже умерли, а их загримировали под живую. И одеты они всегда не то в
  драную джунсу, не то в мешковину. Но как япотом выяснил у Говарда, она,
  оказывается, была дочерью этого самого Фархоузера. Он ее отправил в школу,
  а она сбежала, и хотела жить на посудине, но только чтобы старик не знал.
  Говард не знал, что и делать. Но она, должно быть, все-таки его уломала,
  потому что во всяком случае неделей позже я видел их вместе на пляже, хотя
  в первый момент не был уверен, что это та же самая девушка, так как
  купальный костюм, - это совсем не то же самое, что драные джинсы и
  мешковатый свитер, под которым ни рук, ни ног не разглядеть. Так-то она
  была прехорошенькая. Откуда они тогда свалились, было ясно любому дураку,
  так что она его, как видишь уломала. Как же ее, черт подери, звали?
  Сьюзен, вот как. Но в скором времени их Далута снова явилась моя
  сумашедшая леди, и я опять должен был полторы недели мотаться с ней вверх
  и вниз по этому несчастному Уотервею. Поэтому я довольно долго не видел
  Говарда совсем, а потом однажды углядел его на "Лани" - он помогал Гуле
  Левеллен. Я остановился и спросил его, купил ли кто это несчастное корыто,
  и он сказал, что еще нет и что он все еще на нем живет, и что продажей
  даже и не пахнет, по крайней мере ему так кажется.