Я достал из кармана нож, прыгнул в яму, надрезал несколько петель,
  стягивающих ему руки. Остальное пусть распутывает сам. Прихватив обе
  длинных лампы и взяв заступ подмышку, я аправился к машине. Я шел еле-еле,
  словно нехотя, словно кто-то дергал мое мое ватное, непослушное тело за
  веревочки. Мне так хотелось убить его, почему же я этого не сделал,
  повторял я про себя, шатаясь, как пьяный. Я едва разыскал огни фар
  "Агнессы" в темноте. Бездумно свалив весь принесенный скарб в ящик, я
  уселся за руль, и только там меня, наконец, отпустило. Постепенно я пришел
  в себя, почти сразу развернулся, выехал из развалившихся ворот, берегом
  канала выехал на дорогу у моста, по ней единым духом домчался до
  автострады - и, уже совершенно успокоившись, отправился домой.
   Когда озабоченность, усталость и тоска отступили, верх немедленно
  взяло чувство юмора. Я представил, как это чучело, шатаясь добирается
  домой, на свою шумную вечеринку. А вот и снова я, девочки мои! Мой славный
  канареечный костюмчик вывалян в грязи, а в волосах полным-полно песку!
  Бумажник мой, знаете ли, пуст, а челюст едва не сломана чьим-то кулаком. А
  я так плакал, ой-ей-ей!
   Но тем не менее гораздо больше меня забавляла другая вещь, менее
  шутовская. Он доберется до дома только к рассвету, когда все уже
  разойдутся, примет душ, вычистится, переоденется. Запрется у себя в
  кабинете и наберет домашний номер Хиспа. И когда Лоутон Хисп подойдет и
  скажет