выглядели действительно плачевно, причем те,
  которые еще покачивались в доках в маслянисто-ржавой воде были ничуть не в
  лучшем состоянии, чем те инвалиды, которые доживали свой век, ржавея на
  причалах. И тем не менее на самой границе акватории можно было разглядеть
  целую флотилию неутомимых сейнеров, уродливое пятно на яркой голубизне
  бухты.
   Кабина бежала все вверх и вверх, под конец почти вплотную приближаясь
  к зеленому склону горы Алава. Тропический лес с высоты полета волнистого
  попугайчика - одно из самых красивых зрелищ на свете. У меня, наверное,
  никогда не найдется достаточно красочных и восторженных эпитетов, чтобы
  описать все это колышущееся, переливающееся всеми оттенками зеленого
  великолепие. Кроны деревьев были так густы, что земля сквозь них
  практически не просматривалась, но мне, честно говоря, хватало и вершин.
   Перед поворотом, футах в пятидесяти от платформы, кабина всегда
  останавливалась, - перехватить зацеп или как там называлась эта
  вышкообразная лапа. При этом "трамвайчик" тихонько покачивался, и
  пассажиры начинали бледнеть, заглядывать друг другу в глаза и задавать
  вопросы, свидетельствующие о панике и глубоком техническом невежестве. Но
  вот наконец кабина вздрагивала и ехала дальше, и тогда все вздыхали с
  облегчением, и на лицах у них было написано: ох, на этот раз, слава Богу,
  пронесло.
   Однажды любопытства ради я заглянул на рекомендованную мне Генри
  телевизионную станцию.