ограмму, а Говард уже, наверное,
  бежит к ним, причитая и заламывая руки, в ужасе указывая на тропу наверх,
  пытаясь выдавить из себя хоть слово о том, что именно его бедная больная
  жена только что сделала с собой.
   Подъем показался мне вечностью. Кабина еле ползла. А через какое-то
  время просто остановилась. Наконец она доползла до места своей обычной
  стоянки, а оттуда уже почти резво побежала вверх последние пятьдесят
  футов, отделявшие ее от площадки, где она отдыхала и дожидалась
  пассажиров.
   На платформе не было никого. Напарник ловкого билетера сложил руки
  рупором и крикнул:
   - Кабина готовая! Кабина отправляется!
   Я весь подобрался. Правой рукой я сжимал в кармане гаечный ключ,
  захваченный мною из арсенала инструментов моего таксиста. Я обошел слева
  телевизионную станцию, пролетев в два прыжка все ступеньки вверх, оцарапав
  при этом коленку и запястье левой руки, и помчался вверх по тропе. Трое
  оставшихся с того заезда туристов спешили вниз, послушные зову человека
  при кабине. Я пролете их, не заметив. Кто-то из них шикнул на меня...
   На самом-самом верху маленький павильон открыт настолько, насколько
  позволяют здешние ветра. Там стоял Говард Широкоплечий, согнувшись над
  чем-то - или кем-то. Но на первый взгляд он был один. Более того, даже на
  второй взгляд он выглядел как человек, просто, остановившийся завязать
  шнурок.
   - Бриндль! - гаркнул я, будучи еще шагов за пятнадцать от него.
   Он распрямился