звонок в
  дверь. И еще один. Я завернулся в большое желтое купальное полотенце и
  пошел открывать.
   В комнату ко мне впорхнула Гуля, порывистая, взволнованная, с
  улыбкой, так быстро пробежавшей по лицу, что это было похоже на гримасу.
  Она была одета во что-то белое и короткое. Голос ее взлетал и падал, она
  говорила очень быстро. Она расхаживала по маленькой студии взад и вперед,
  как нетерпеливая собака, которую позвали на прогулку, но почему-то все не
  ведут и не ведут. Она беспрестанно встряхивала головой и кривила губы. Ну
  да, она с восьми утра на ногах - проснулась сразу и сразу вскочила, просто
  поняла, что больше спать не может. Она поняла, что больше не может спать,
  и что я прав. Совершенно прав. Да. Теперь ей все равно.
   - Ты видишь, большой вопрос, любила ли я его вообще когда-нибудь.
  Одно дело - смириться с мыслью, что у тебя галлюцинации и думать, как это
  ни ужасно и печально, что ты потихонечку сходишь с ума; и совершенно
  другое - рассортировать это все по полочкам и высказать вслух. Решить,
  пойду ли я обратно к нему и предложу ли начать все сначала? Ладно,
  предположим, все это были галлюцинации и так далее, и на самом деле ничего
  не случилось. Что же из этого следует? Что я предпочту? Быть теперь на
  яхте вместе с ним, плыть на юг от Гавайев и несть дальнейшую чушь? Идти
  дальше с огромным чемоданом, набитом в полном смысле этого слова ничем,
  потому что я боюсь себе сказать правду: голубушка, ты только вообразила,
  что