бы, блуждало в прошлом. Дело
  было не в старости, не в рассеянности и не в способности сосредоточиться.
  Совсем не в этом. Просто сменились приоритеты. Интеллектуально работа
  по-прежнему имела первостепенное значение, но эмоционально потребности
  изменились. Преподавание уже не приносило того удовольствия, как прежде.
  Порой он ловил себя на тяге к удовлетворению более простых, более житейских
  желаний.
   К старым и вечным ценностям.
   Нортон бросил взгляд на стенные часы над доской. Время урока подходило к
  концу. Он вкратце рассказал про Менгеле и нацистские эксперименты и, как
  обычно, был выслушан классом с вполне пристойным вниманием.
   Он попытался, как обычно, подать информацию в исторической перспективе,
  поместить ее в определенный контекст, дать понять детям важность этой темы.
  Заставить их думать.
   - Мы до сих пор сталкиваемся с их последствиями, - говорил он. -
  Нацистские эксперименты над людьми при всей их бесчеловечности дали
  значительный объем ценной научной информации, которая может быть направлена
  нынче в гуманное русло. В этом и есть дилемма. Порочно ли знание, добытое
  недопустимыми методами? Многие считают, что зло не может породить добро и
  что даже простое признание ценности этой информации косвенным образом может
  быть использовано как оправдание нацизма. Но есть и другие, кто полагает,
  что знание есть знание, оно не может быть хорошим или плохим, оно самоценно,
  и