нучкой. Смуглая девушка с
  длинными черными волосами чем-то напомнила Кристен. Внезапно захотелось
  заплакать.
   Оставив на блюдце доллар - плату за кофе, включая чаевые, он быстро
  направился к выходу.
   На улице он остановился, глубоко вдыхая теплый сухой воздух. Легкие жадно
  впитывали утреннюю свежесть. Каждый вдох загонял в глубину готовые уже
  навернуться на глаза слезы.
   Он пытался представить Кристен взрослой. Стала ли она взрослой? Она
  дожила до двадцати шести лет, но годы ни о чем не говорят. Для него она
  оставалась такой же, как тогда, когда он ее оставил, - девчонкой,
  увлекающейся мальчиками, популярной музыкой и школьными девчоночьими
  сплетнями. Он помнил, как она плакала, когда он уезжал, и как он обещал, что
  вернется, помнил, как она крепко обхватила его обеими руками за шею,
  прильнув в последнем прощании.
   Он заплакал.
   Рассердившись на себя, он стер слезы ладонью, еще раз глубоко вдохнул,
  закинул на плечо рюкзак и двинулся в путь.
   Большинство людей на его месте в этом состоянии предпочли бы общение.
  Чтобы было с кем поговорить, выплакаться на плече, но он был рад своему
  одиночеству. Горе, полагал он, это глубоко личное переживание, которое не
  полагается ни с кем делить. В этот момент ему не хотелось ни о ком думать,
  не думать, что может испортить своими слезами чью-то хорошую рубашку, не
  думать, что вынуждает их, например, откладывать