ы, я бы настоятельно
  рекомендовала немедленно исключить ее".
  
  
   Расстояние между этим годовым отчетом и реальностью равнялось многим
  световым годам. Правдой же было то, что у Элизабет не было брони, которая
  бы надежно защитила ее от ужасного одиночества, полностью поглотившего ее.
  Ее переполняло глубокое чувство своей собственной ненужности, и она
  боялась искать себе друзей из страха, что те сразу поймут, насколько она
  ничтожна и нелюбима. Она не была надменной, она была патологически
  застенчивой. Она чувствовала себя чужой в том мире, где обитал ее отец.
  Она чувствовала себя чужой всюду и везде. Ей претило, что ее привозят в
  школу на "роллс-ройсе", так как внушила себе, что не заслуживает этого. В
  классе она знала ответы на вопросы, которые задавали учителя, но не смела
  раскрыть рта и тем самым обратить на себя внимание. Она любила читать и
  ночью, в постели, буквально проглатывала книгу за книгой.
   Она часто грезила наяву. О, что это были за мечты! Вот она с отцом в
  Париже, и они катят по Булонскому лесу в экипаже, и он приглашает ее в
  свой рабочий кабинет, огромную залу, похожую на собор Св. Патрика, и люди
  то и дело начинают входить к нему с важными бумагами на подпись, а он
  прогоняет их, говоря:
   - Вы, что, не видите, что я занят? Я беседую со своей дочерью
  Элизабет.
   Вот они с отцом в Швейцарии, скользят на лыжах вниз по склону,
  холодный