еще в ее чувствах? Ее любовь только была
  чище, божественнее моей. Никогда не забуду и того, что, умирая, она имела
  что-то на сердце, чего не могла высказать. Не походило ли то на святую,
  полную любовь женщины? Не для меня ли было это светлое, прекрасное чувство?
  
   Любила ли она меня? Да или нет? Напрасно терзаюсь я этим вопросом! У нее
  не было ничего от меня скрытого. Если она и любила меня, то это была первая
  и последняя ее тайна.
   Как сон, припоминается мне время, проведенное мною в Вифлееме, а между
  тем я тогда почти не смыкал глаз. Мы нанимали дом в саду монастырском, и
  там-то томилась болезненно Лили, бледная, но прекрасная до самой своей
  смерти. Чем бледнее становилась она, тем ярче горели ее темные глаза, как
  будто в них светилась звезда, когда-то явившаяся над Вифлеемом. Мы не
  следили за течением времени, только звон колоколов напоминал нам о нем,
  надрывая мою душу. С упадком сил возрастало в моей дорогой больной тревожное
  состояние. Она не могла лежать на постели, и я постоянно держал ее на руках.
  Впервые обнимал я ее, с тех пор как она была взрослой. Она обивала мою шею
  руками, прижимаясь ко мне, и вот как поздно наслаждался я этим счастьем!
  Рыдания душили меня.
   Взглянув на меня с небесной улыбкой, она сказала:
   - Мой друг! Ты плачешь, когда я радуюсь? Я стремлюсь туда, где нет ни
  слез, ни печали. Тяжка мне разлука с тобой, но ведь она не надолго, скоро мы
  соединимся, чтобы более не разлучаться никогда.
   Она говорила едва