слышно и дышала с большим трудом.
   После долгого молчания она продолжала:
   - Мой друг! Как отрадно бывало называть тебя этим именем. Лучшие минуты
  моей жизни были те, в которые открывалась для меня вся глубина значения
  этого слова, но я чувствую, что в моей любви к тебе чего-то недоставало, что
  я не могла тебя любить с той силой, которую ты заслуживаешь, но там, у Бога,
  мы в совершенстве постигнем любовь, называя один другого: мой друг, ты мой
  друг!
   Она мало-помалу успокаивалась и лежала неподвижно, склонив голову мне на
  грудь. Я держал ее руку, уже похолодевшую, и Богу известно, как я страдал,
  следя за биением слабеющего пульса и потухающим взором.
   Вдруг глаза ее засветились, она прошептала:
   "Мой друг", потом губы ее еще шевелились, но не издавали ни единого
  звука. Я вспомнил, что вид креста вселял в нее спокойствие и осенил ее
  крестным знамением. Она радостно улыбнулась, вздохнула слегка и... мертвое
  тело лежало в моих объятиях.
  
   Двадцать третье письмо
  
   Давно не писал я тебе, не решаясь делиться теми впечатлениями, которые
  пережил за это последнее время. Но чем дальше, тем тяжелее мне на сердце и
  хочется излиться, высказаться. Итак, внимай!
  
   Близилось великое событие, становилось все светлее и светлее на
  горизонте, и души погибших и страждущих устремили жадный взор в ту сторону,
  где должна была им показаться желанная, блаженная, но недостижимая земля.
  Одни стояли с окаменелым взглядом, другие падали ниц, третьи на коленях,