овладел мною сон. На следующее утро, рано, Лили пришла ко мне, чтобы
  вместе любоваться восходом солнца.
   - Отто, - говорила она, прижимаясь ко мне, - здесь дивно хорошо!
   Долина у наших ног застилалась еще туманом, который рассеивался
  мало-помалу и Лили воскликнула с восторгом:
   - Назарет! Рожденный в нищете, Он все же был Сын Божий и наследник
  божественной славы!
   Я знал, о Ком она говорит. У нее была одна постоянная мысль о Спасителе.
   - Здесь преобразился Он, - продолжала Лили, - но Он еще не исполнил
  всего, самое тяжкое предстояло Ему: Гефсимания, Голгофа, а вечная слава
  ожидала Его у Отца. Так и мы, Отто, отдыхаем иногда от земных тревог, как в
  настоящий момент здесь. Бывают минуты, когда мы как будто преображаемся.
   Мне кажется, что, спустившись с этой горы, мне будет чуждо все на земле,
  и я многое отдала бы, многое, чтобы продлить наше пребывание здесь еще на
  несколько дней.
   - Полезно ли это будет для твоего здоровья? - спросил я.
   - Мне уже теперь лучше, гораздо лучше, ответила она.
   - Так поговори об этом с матерью моей, - посоветовал я.
  
   Мать моя никогда ни в чем не отказывала Лили в последнее время, чувствуя,
  вероятно, что конец ее близок. Таким образом, мы остались еще на Фаворе.
  Лили разговаривала с проходящими пилигримами, ухаживала за больными,
  подавала помощь бедным. Но довольно! К чему томить себя этими раздирающими
  душу воспоминаниями. Я и в аду остался безумцем.
  
   Двадцать шестое письмо
  
   Много