. Конечно, они не думают.
   Гэррети перешел на левую сторону, по которой шли остальные. На шоссе
  к ним присоединились еще два вездехода, чтобы охватить увеличившуюся
  площадь, на которой разместились теперь сорок шесть участников.
  Постепенно Гэррети опять задремал. Его сознание начало блуждать отдельно
  от тела, как камера с заряженной пленкой, то там, то тут щелкая
  затвором. Он думал об отце, стягивающем с ног зеленые резиновые сапоги.
  Он думал о Джимми Оуэнсе, которого он ударил стволом ружья. Да, это
  придумал Джимми - раздеться и трогать друг друга. Ружье мелькнуло в
  воздухе, брызнула кровь ("Извини, Джим, тьфу ты, тут нужен бинт")... Он
  повел Джимми в дом, и тот кричал... Кричал... Гэррети огляделся, весь в
  поту, несмотря на ночную прохладу. Ктото кричал. Ружья были нацелены на
  маленькую, сжавшуюся в ужасе фигурку. Похож на Барковича. Грянули
  выстрелы, и фигурка, стукнувшись о бетон, как мешок с мокрым бельем,
  обратила к небу бледное лицо. Это был не Баркович, а ктото незнакомый.
   Он подумал о том, что может пережить их всех, и тут же устыдился этой
  мысли. К тому же она казалась невероятной. Боль в ногах могла стать в
  два, в три раза сильнее, а она и сейчас временами была невыносима. И
  хуже боли в ногах была сама смерть, запах разложения, засевший у него в
  ноздрях. Под эти мысли он снова задремал, и на этот раз ему