ываясь,
  Гэррети закончил. - Это было уже давно.
   Все молчали. Конфетные обертки потрескивали у них под ногами, как
  отзвук далекого лесного пожара. Из толпы вылетела ракета и унеслась
  кудато в сторону Льюистона, в край Обюшонов и Лавескью, в край надписей:
  "Здесь еще говорят по-французски".
   - А за Льюистоном?
   - Мы свернем с шоссе 196 на 121-е, к Фрипорту, где я увижу свою
  девушку и маму. Потом мы выйдем на дорогу ј 1, и на ней-то все и
  кончится. Они услышали выстрел.
   - Это Баркович или Квинс, - сказал Пирсон. - Не знаю... Один из них
  еще идет... Баркович рассмеялся в темноте все тем же безумным смехом:
   - Нет еще, сволочи! Я еще здесь! Я здеееее... Он кричал все громче и
  пронзительней. Потом его руки внезапно взметнулись вверх, и он начал
  раздирать собственное горло.
   - О Боже, - простонал Пирсон, и его стошнило.
   Они бежали от него, а он продолжал идти, осыпая их проклятиями,
  задрав к небу лицо, утратившее всякое человеческое подобие.
   Потом крики смолкли. Баркович упал, и его застрелили, живого или
  мертвого.
   Гэррети повернулся и пошел вперед. На лицах тех, кто шел вокруг него,
  он видел отражение собственного ужаса. В судьбе Барковича все увидели
  прообраз того, что случится с ними всеми на этой пыльной и кровавой
  дороге.
   - Мне плохо, - ровным голосом сказал Пирсон. - Плохо. Не надо.
   Мне плохо.