кого марша. Почемуто
  он снял куртку и рубашку, обнажив костлявую грудь.
   - Да, - сказал Гэррети. - И я собираюсь вернуться к ней.
   Абрахам улыбнулся:
   - Что! Ах да, есть такое слово: вернуться. Это был Таббинс?
   Гэррети прислушался, но ничего не услышал, кроме гула толпы.
   - Я говорю себе, - сказал Абрахам, - что нужно ни о чем не думать,
  только подымать и опускать ноги.
   - Правильно.
   - Но тут такое дело... Даже не знаю, как тебе сказать.
   Гэррети пожал плечами:
   - Просто скажи.
   - Ладно. Мы должны пообещать друг другу.
   - Что?
   - Не помогать никому. Просто идти и все.
   Гэррети смотрел на свои ноги, босые и грязные, с сильно вздувшимися
  венами. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, и боялся упасть в
  обморок от голода. Абрахам, обутый в тяжелые оксфордские ботинки, с
  суеверным ужасом смотрел на голые ноги Гэррети.
   - Это звучит безжалостно, - заметил Гэррети.
   - Что делать.
   - А с остальными ты говорил?
   - Нет еще. Только с тобой.
   - Да, тебе, должно быть, это нелегко.
   - Ничего легкого уже не будет.
   Гэррети открыл было рот, потом закрыл. Он посмотрел вперед, на
  Бейкера, идущего с трудом, приволакивая левую ногу.
   - Зачем ты снял рубашку? - спросил он Абрахама.
   - Она колется. Должно быть синтетика. У меня аллергия на синтетику.
   Так что ты скажешь?
   - Ты похож на религиозного фанатика.