дом шаге. Ему казалось, что звук шагов
  звучит так же громко, как удары сердца. Биение жизни - и смерти.
   Глаза его закрывались. Казалось, их энергия втягивается внутрь тела,
  в какую-то таинственную воронку.
   Предупреждения раздавались с усыпляющей монотонностью, но выстрелов
  не было. Баркович заткнулся. Стеббинс опять потерялся сзади, еле видимый
  в тумане.
   На часах было 11.40.
   "Приближается час ведьм, - подумал он, - когда могилы раскрываются и
  выпускают своих сгнивших обитателей. Когда послушные дети сидят дома.
  Когда жены и любовницы ведут нелегкую схватку в постелях. Когда
  пассажиры дремлют в нью-йоркском "грейхаунде". Когда по радио играют
  Гленна Миллера, а бармены начинают поднимать стулья на столы..."
   Перед ним появилось лицо Джен. Он вспомнил, как целовался с ней на
  Рождество, полгода назад, под пластиковой веткой омелы, что его мать
  всегда вешала на кухне. Губы ее были удивленно-мягкими, покорными. В
  первый раз он целовался по-настоящему. Потом они снова поцеловались,
  когда он проводил ее до дома, и они стояли перед ее дверью, глядя на
  падающий рождественский снег. Но это был не просто поцелуй - что-то еще.
  Его руки на ее талии. Ее руки, обвившиеся вокруг его шеи; ее закрытые
  глаза (он подглядывал); ее теплая грудь под тканью пальто. Он чуть не
  сказал ей, что любит ее, но... Нет, не так быстро.
   Потом