ысокую ледяную гряду, преградившую нам
  путь. Такой длинной стены мы еще не встречали, но это было даже к
  лучшему: нам все равно следовало скорректировать курс, а делать это было
  куда удобнее под прикрытием. Мы отшагали около четырехсот ярдов, когда
  ледяная стена неожиданно кончилась, и ледовый шторм набросился на нас с
  такой яростью, что сшиб меня с ног. Держась за веревку, я с помощью
  остальных кое-как поднялся, и мы продолжили путь, наклоняясь чуть ли не
  до земли, чтобы сохранить равновесие.
   Следующую милю мы одолели меньше чем за полчаса. Идти стало легче,
  намного легче, хотя по-прежнему то и дело приходилось делать крюк,
  обходя торосы и трещины, к тому же все мы, кроме Забринского, шли на
  пределе сил и поэтому часто спотыкались и падали, у меня же вообще
  каждый шаг отдавался резкой болью в ногах, от щиколоток до бедер. И
  все-таки, полагаю, я выдержал бы дольше всех, даже дольше Забринского: у
  меня был мотив, была движущая сила, которая заставила бы меня шагать
  вперед даже после того, как налитые свинцом ноги отказались бы
  повиноваться. Майор Джон Холлиуэлл. Мой старший и единственный брат.
  Живой или мертвый. Был он жив или уже погиб, этот единственный в мире
  человек, которому я был обязан всем, чего успел достичь и добиться? Или
  же он умирал - умирал как раз сейчас, когда я думал о нем?
   Его жена Мэри и трое его детишек, с которыми мне так весело было
  валять дурака, имели право знать, как все