ился на лед.
   Я повернулся спиной к ветру, снял бесполезные очки и вынул фонарик.
   Забринский полусидел, полулежал на льду, опираясь на локоть, и без
  перерыва выкрикивал проклятия и ругательства, причем, насколько я мог
  расслышать сквозь защитную маску, ни разу не повторился. Правая пятка у
  него была зажата в трещине шириной в четыре дюйма, одной из тысяч
  трещин, провалов и расселин, покрывающих ледовое поле, а нога изогнулась
  под таким углом, какого никакая нормальная нога выдержать не в
  состоянии. Мне не требовалось медицинского диплома, чтобы с первого
  взгляда определить: лодыжка у него сломана. Впрочем, может быть, не
  лодыжка, а берцовая кость, потому что высокие ботинки со шнуровкой
  обычно хорошо защищают лодыжку, и основная нагрузка приходится на
  голень. Я надеялся, что перелом хотя бы закрытый и, наверно, напрасно:
  когда нога вывернута под таким острым углом, сломанная кость почти
  всегда протыкает кожу. Но, в общем-то, разницы особой не было, все равно
  я не собирался тут же обследовать ногу: несколько минут на открытом
  воздухе при такой температуре и Забринскому придется весь остаток жизни
  ковылять на одной ноге.
   Мы с трудом приподняли его, освободили ни к чему не пригодную теперь
  ногу из трещины и осторожно усадили радиста на льду. Я снял медицинскую
  сумку, опустился на колени и спросил:
   - Сильно болит?
   - Нет, она онемела, я ее почти не чувствую... - он выругался
  по-черному.