, ребята, мы рады видеть вас здесь.
   Сочетание ирландского акцента с английским жаргоном двадцатых годов
  как-то особенно резануло ухо. Джолли напомнил мне одного интеллигентного
  сингалезца, с которым когда-то свела меня судьба: тот примерно так же
  безалаберно смешивал чистый, правильный, даже дистиллированный язык
  Южной Англии с уличными словечками сорокалетней давности: "Железно,
  старина! Клево базаришь..."
   - Могу себе представить, - улыбнулся Свенсон. Он посмотрел на
  сгрудившихся на полу людей, которых можно было принять за живых только
  благодаря легкому пару, выходящему изо рта при дыхании, и улыбка его
  исчезла. Он обратился к капитану Фолсому:
   - Не найду слов, чтобы выразить соболезнование. Все это ужасно,
  просто ужасно.
   Фолсом пошевелился и что-то произнес, но мы не разобрали, что именно.
   Хотя ему только что наложили свежие повязки, это, кажется, не
  принесло облегчения: язык двигался нормально, а вот губы и щеки были так
  изуродованы, что в его речи не оставалось почти ничего человеческого.
  Левая сторона головы выглядела немного получше, но и она судорожно
  дергалась, а левый глаз был почти закрыт веком. И дело тут не в
  нервно-мышечной реакции на сильный ожог щеки. Просто он испытывал
  невероятные муки. Я спросил у Джолли:
   - Морфия нет больше?
   Мне казалось, что я оставил ему этого добра предостаточно.
   - Абсолютно ничего, - устало ответил Джолли. - Я израсходовал все.
   Без