роглядный мрак. Луна стояла в небе так
  низко, что длинные тени, отбрасываемые фантастическими нагромождениями
  торосов, заливали весь этот замороженный мир своей пугающей чернотой, а
  там, куда все же попадали прямые лучи, лед был настолько затерт,
  исцарапан то и дело налетающими ледовыми штормами, что даже не отражал
  света. Нагромождения льда обладали странной легкостью, изменчивостью,
  неуловимостью: вот они только что отчетливо рисовались, грубые,
  угловатые, колющие глаза резким контрастом черноты и белизны - и вот уже
  туманятся, словно призраки, сливаются и наконец исчезают расплывчатыми
  миражами, которые рождаются и умирают здесь, во владениях вечной зимы.
  Причем это вовсе не обман зрения, не иллюзия, это влияние тех ледовых
  бурь, которые рождаются и стихают под воздействием непрерывно дующих
  здесь сильных, а часто и тормовых, ветров и несут над самой поверхностью
  мириады острых, клубящихся секущей мглой кристалликов льда и снега. Мы
  стояли на мостике, в двадцати футах над уровнем льда, очертания
  "Дельфина" терялись в проносившейся под нами льдистой поземке, но
  временами, когда ветер усиливался, эта морозная круговерть поднималась
  выше и, беснуясь, набрасывалась на обледенелую стенку "паруса", а острые
  иголочки жалили незащищенные участки кожи, точно песчинки, с силой
  вылетающие из пескоструйного агрегата. Правда, боль под воздействием
  мороза быстро стихала и кожа просто теряла чувствительность.