в глаза ладонью, я
  напряженно вглядывался во мглу.
   Прошло пять минут, но ничего не случилось, разве что у меня замерзли уши
  и лоб. Ни звука, ни силуэта. Нервы натянулись до предела, ожидание стало
  невыносимым. Медленно, крайне осторожно, я стал двигаться по кругу диаметром
  ярдов в двадцать. Однако ничего не увидел и не услышал. Зрение мое настолько
  привыкло к темноте, а слух - к заунывной симфонии полярных широт, что я,
  готов поклясться, сумел бы услышать и увидеть любого, если бы тот находился
  поблизости. Но было такое ощущение, будто кроме меня на ледовом щите нет ни
  одной живой души.
   Я вдруг похолодел от ужаса: я понял, что и в самом деле остался один.
   Но понял слишком поздно. Застрелить нежелательного свидетеля было бы
  непростительной глупостью. После того как рассветет и обнаружат пронизанное
  пулями тело, начнутся расспросы, возникнут подозрения. Пусть лучше на трупе
  не останется следов насилия. Ведь даже опытный полярник может заблудиться во
  время пурги.
   А я действительно заблудился. Я это знал. Был убежден в этом еще до того,
  как, чувствуя левой щекой ветер, пошел по направлению к бамбуковым палкам.
  Палок я не обнаружил. Я описал окружность большого радиуса, но снова ничего
  не нашел. На расстоянии около двадцати ярдов от самолета и, очевидно, до
  самого барака бамбуковые палки были выдернуты из снега.
   Границы между жизнью и смертью, отмеченной этими непрочными знаками,
  больше не существовало. Я был обречен.
   Но я не мог позволить себе паниковать.