я
  обо что-то запнулся и едва не упал под тяжестью тела стюардессы. Издав стон,
  она рухнула на меня. Машинальным жестом я подхватил ее и опустил на пол,
  браня себя в душе за то, что поддался на уловку. Резким движением я ткнул
  два пальца под ложечку притворщице.
   Никакой реакции не последовало. Девушка действительно была в обмороке.
   Те несколько минут, которые я провел в ожидании, когда стюардесса
  очнется, были одними из самых мучительных в моей жизни. Я клял себя за
  глупость, непростительную слепоту, а больше всего за жестокость. Грубость и
  жестокость, которые я проявил в отношении этой бедняжки, лежавшей на полу
  без чувств. Особенно в течение нескольких последних минут. Возможно, у меня
  вначале были причины для подозрений, но последние мои действия были
  совершенно неоправданны. Если бы я не был так ослеплен гневом и настолько
  уверен в своей правоте, что не допускал и мысли о том, что могу ошибиться,
  если бы всячески не старался найти доказательства ее вины, то очень скоро
  понял бы, что она не могла быть тем человеком, который час назад выпрыгнул
  из кабины летчиков, когда я кинулся за ним следом. По одной лишь той
  причине, что она не смогла бы без посторонней помощи проникнуть в самолет.
   Не только из-за раны, но и из-за хрупкого сложения. Доктор мог бы и
  сообразить. Она вовсе не притворялась, когда сорвалась и упала в снег. Но
  понял все это я лишь теперь.
   Я продолжал осыпать себя бранными словами, когда стюардесса шевельнулась
  и