подозревать Корадзини, но по причинам,
  совершенно противоположным тем, по которым подозревал Левина и преподобного
  Смоллвуда. Корадзини не укладывался ни в какие рамки, он совершенно не был
  похож на типичного американского предпринимателя.
   Что же касается двух оставшихся мужчин, Теодора Малера, низенького еврея,
  и сенатора Брустера, то первый был в моих глазах более подозрителен.
   Но когда я попытался выяснить почему, то не смог привести никаких иных
  причин кроме того, что он худ, смугл, озлоблен и скрытен. Чем это можно было
  объяснить, кроме того, что у меня сложилось о нем предвзятое мнение, я не
  мог сказать. Что касается сенатора Брустера, то он был вне подозрений.
   Правда, в следующую минуту в голову мне пришла мысль, поразившая меня.
  Если кто-то хочет оказаться вне подозрений, он должен надеть на себя личину
  человека, который действительно вне подозрений. Откуда мне знать, что он
  сенатор Брустер? Достань пару липовых документов, обзаведись белыми усами и
  седой шевелюрой вдобавок к цветущей физиономии - и вот тебе сенатор Брустер.
   Правда, играть такую роль неопределенно долго невозможно. Но ведь это и
  не требуется.
   Положение мое было тупиковое, я это понимал. Я лишь все больше
  запутывался, чувствовал себя все менее уверенно и все больше подозревал
  всех. Даже женщин. Возьмем молодую немку, Елену, уроженку Мюнхена,
  расположенного в Центральной Европе. Атмосфера лжи и обмана, царившая вблизи
  железного занавеса, допускала все, что угодно.