мальных условиях, особенно когда будет затронуто его
  самолюбие (а он чрезвычайно самолюбив), Джекстроу поступит так, как сочтет
  нужным, вопреки моему мнению или словам. Если бы я даже велел ему остаться
  на станции, он бы меня не послушался. Признаюсь, в душе я был рад, что он
  таков, что он рядом - друг, союзник, готовый подстраховать невнимательного
  или неопытного товарища, которого на каждом шагу подстерегают ловушки.
  Однако хотя я всячески пытался успокоить свою совесть, из памяти у меня не
  выходила его молоденькая жена-учительница, смуглая, живая; их дочурка,
  сложенный из красного и белого кирпича дом, в котором я две недели гостил у
  них летом. О чем думал сам Джекстроу, не знаю. Лицо его было неподвижно,
  словно изваяно из камня. Жили лишь глаза. Они не упускали из виду ничего.
  Мой спутник замечал и неожиданные уклоны, и внезапные изменения в снежном
  покрове - словом, все, что может сулить беду. Действовал он как автомат,
  повинуясь интуиции, и не случайно - иссеченная трещинами поверхность
  ледового щита тянулась на добрых две с половиной сотни миль. А там ледник
  круто сбегал к морю. Правда, Джекстроу утверждал, будто Балто, вожак
  упряжки, чутьем угадывает, где проходит трещина. Куда до него человеку.
   Температура, достигнув минус тридцать, опускалась еще ниже. Зато ночь
  выдалась превосходная - лунная, безветренная; небо чистое, усыпанное
  звездами. Условия для перехода были идеальными. Видимость феноменальная,
  поверхность