которое Маргарита
  Росс, следуя моим указаниям, должна была давать ему каждые два часа. Малер
  протестовал, не желая доставлять нам столько забот.
   Однако он понимал, что иного способа остаться в живых у него нет. Больной
  уступил настояниям общества.
   Столь трогательной заботы о здоровье старика со стороны пассажиров
  поначалу я не мог понять. Но потом сообразил в чем дело. Подоплекой
  подобного великодушия была не самоотверженность, хотя и ее не следовало
  исключать полностью, а эгоизм. Мои спутники видели в Малере не столько
  страдальца, сколько предмет, заставлявший их забыть о собственных тревогах,
  подозрениях и тяжких раздумьях, угнетавших их все эти последние двенадцать
  часов.
   Напряжение и неловкость, которые испытывали наши пассажиры, послужили
  причиной того, что честная компания разделилась на обособленные группки,
  которые почти перестали общаться между собой.
   Мария Легард и Маргарита Росс, знавшие, что обе вне подозрений, держались
  особняком и ни с кем больше не разговаривали. То же произошло и с Зейгеро и
  Солли Левином, а также (хотя еще сутки назад никто бы этому не поверил) с
  миссис Даисби-Грегг и ее служанкой Еленой. Да и могло ли быть иначе: ведь
  они могли доверять лишь друг другу. Правда, они, как и все остальные, вправе
  были положиться на Марию Легард и Маргариту Росс. Но одна мысль о том, что
  обе эти женщины могут относиться к ним настороженно, убивала всякое, желание
  наладить с ними более тесный контакт. Что же касается