пришлось снять перчатки. При соприкосновении с металлом
  слезала кожа, на пальцах образовывались волдыри, из-под ногтей сочилась
  кровь, свертывавшаяся на морозе. Губы, соприкасавшиеся с холодным металлом
  бензопровода, распухли. Мы выносили поистине адские муки. Хотя мы то и дело
  грелись у камелька, у нас постоянно мерзли руки, ноги и лица. И все же наши
  старания были не напрасны. В шесть пятнадцать, два с лишним часа спустя,
  двигатель зачихал, закашлял, ожил. Снова заглох, закашлял опять и застучал
  ровно и уверенно. С усилием раздвинув в улыбке губы, я хлопнул по спине
  Джекстроу и Корадзини, на мгновение позабыв о том, что тот вполне может
  оказаться одним из преступников, а потом повернулся и пошел завтракать. Если
  только можно было назвать завтраком нашу скудную трапезу: кофе, галеты да
  пара банок мясных консервов на всю компанию. Причем львиную долю получил
  Теодор Малер. После этого у нас осталось всего четыре банки корнбифа,
  столько же банок овощных консервов, фунтов десять сухофруктов, немного
  мороженой рыбы, коробка галет, три пачки овсянки и более двадцати банок
  сгущенного молока без сахара "Несл". Этого продукта, как и кофе, у нас было
  в избытке. Разумеется, была у нас и тюленина для собак: пока мы завтракали,
  Джекстроу положил несколько кусков на камелек, чтобы мясо оттаяло. Мясо
  молодого тюленя в жареном виде вполне съедобно, но главное, чтобы собаки
  были сыты. Выйди двигатель из строя, единственная наша надежда - это собачья
  упряжка.