невозможно.
   Весь день мы страдали от лютой стужи, адского грохота и действующей на
  нервы вибрации огромного двигателя. Казалось, этому не будет конца. Примерно
  в половине третьего, когда дневной свет померк и на мерзлом, ясном небосводе
  высыпали звезды, температура опустилась настолько, что мне стало не по себе.
   Столбик термометра достиг отметки 73ё ниже нуля. Происходило невероятное.
   Если вы доставали из-за пазухи фонарик, то уже через минуту он гас.
  Резина становилась твердой, трескалась и раскалывалась, как дерево. Всякий,
  кто осмеливался высунуть нос из кузова, окутывался белым облаком,
  вырывавшимся у него изо рта. Поверхность ледового плато стала настолько
  твердой, что траки скользили, оставляя на ней едва заметные следы. Собаки,
  не боявшиеся самой жестокой пурги, способной погубить любого человека,
  жалобно выли, страдая от мороза. Порой откуда-то издалека доносился глухой
  гул, предвещавший, казалось, конец света. Под гусеницами вездеходов
  содрогалась мерзлота, огромные ее площади, покрытые снегом и льдом,
  сжимались под действием жуткого, как в ледниковый период, холода.
   Тогда-то и начались неприятности с двигателем. Удивительно, как он раньше
  не вышел из строя. Больше всего я опасался поломки какого-нибудь подвижного
  элемента. Ведь на морозе металл становится хрупким. Стоит сломаться стержню
  клапана, толкателю, любой детали сложного распределительного механизма, даже
  крохотной шпильке на коленвале, и мы пропали.
   Таких крупных