столь жуткого зрелища.
   Отвернувшись, я выглянул из окна кабины вниз, защищая ладонью глаза от
  острых ледяных колючек. Джекстроу смотрел на меня.
   - Принеси одеяло, - крикнул я ему. - А еще лучше - тащи весь мешок.
   Медицинскую сумку с морфием захвати. Потом поднимайся ко мне.
   Через двадцать секунд он вернулся. Поймав мешок и коробку с морфием, я
  положил их на изуродованный пол рядом с собой и протянул руку Джекстроу.
   Однако, в отличие от низкорослых и грузных гренландцев, мой приятель был
  самым ловким и подвижным человеком из всех, кого я знал. Подпрыгнув, он
  ухватился одной рукой за нижнюю кромку окна, а другой - за центральную
  стойку и с легкостью перебросил ноги и тело внутрь кабины.
   Сунув ему в руки фонарь, я принялся рыться в мешке. Достав одеяло, закрыл
  им убитого, подоткнув края таким образом, чтобы ледяным ветром, гулявшим по
  изуродованной кабине, его не сорвало.
   - Одеялу каюк, - проворчал я, - но зрелище не из приятных.
   - Зрелище не из приятных, - согласился Джекстроу. Голос его прозвучал
  уныло. - А что скажете об этом?
   Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал. В левой, почти не
  пострадавшей части кабины я увидел командира самолета. Все еще пристегнутый
  ремнями к креслу, летчик сидел, на первый взгляд, целый и невредимый,
  уткнувшись лбом в боковое стекло. Сняв меховую рукавицу, варежку и шелковую
  перчатку, я потрогал его лоб. Вот уже целых пятнадцать минут мы находились
  на этом лютом холоде, и я готов был поклясться, что