орья. Он был уверен,
  что оттуда Смоллвуду до побережья не добраться.
   - Откуда ему было знать, что я готов услужить преступнику, - с горечью
  произнес я. И тоже покачал головой. - Теперь все понятно. Понятно, каким
  образом он повредил себе руку у нас в бараке. Он вовсе не пытался подхватить
  рацию. Травму он получил, когда подвернул шарнирные кронштейны. Понятно,
  почему по жребию преступнику выпало спать на полу. Тем самым у него
  появилась возможность задушить раненого.
   - Тот самый случай, когда проигравший выигрывает, - мрачно заметил
  Зейгеро и, хохотнув некстати, продолжал:
   - Помните, как мы хоронили летчика?
   Интересно, что бы за чушь мы услышали вместо заупокойной молитвы, если бы
  стояли рядом с мнимым проповедником?
   - Я упустил это из виду, - отозвался я. - Не обратил внимания на то, что
  вы предложили похоронить убитых. Будь вы преступником, вы бы даже не
  заикнулись об этом. Ведь тогда почти наверняка стала бы известна причина их
  смерти.
   - Да что вы, - с досадой проговорил Зейгеро. - Мне такая мысль даже в
  голову не пришла. На себя смотреть противно, - фыркнул он. - Единственное,
  что я понял, в отличие от вас, так это следующее. Там, на перевале,
  Корадзини врезал нашему приятелю Смоллвуду для того, чтобы подозрение пало
  на меня. Он понимал, что разубедить вас в этом мне не удастся.
   Воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора да воем пурги. Потом
  заговорил Солли Левин.
   - А как случилось, что самолет загорелся?